Главный токсиколог Сибирского федерального округа и Омской области, доктор медицинских наук, заведующий отделением Омской городской больницы скорой медицинской помощи № 1 Александр Сабаев в интервью РИА Новости рассказал о лечении Алексея Навального — отравление было исключено, было диагностировано нарушение углеводного обмена, от которого пациента успешно лечили и за несколько часов смогли значительно улучшить его состояние, а также о том, как бы выглядел человек после отравления ядом и сколько времени заняло бы его восстановление.
— Александр Владимирович, как раз к вам и поступил Алексей Навальный, который потом стал берлинским пациентом. У меня сразу простой вопрос: было ли отравление?
— Отравления не было. Отравление рассматривалось в числе одной из причин ухудшения самочувствия. Но в течение первых шести часов *у нас культурный форум* в нашей клинике диагноз "острое отравление" был снят. Более того, он не подтвержден был ни клинически, ни анамнестически, ни химико-токсикологическими исследованиями. То есть никаких данных о том, что это было острое отравление, мы не обнаружили.
— Ну а что было тогда? Вот сейчас уже, мне кажется, бессмысленно это понятие "врачебная тайна", поскольку уже обвинили Путина в том, что он отравил Навального. Уже заявили, что Навальный был отравлен, у него там что-то нашли. Все это уже по всему миру разрослось, огромное политическое дело. Ну а что было? Что вы, собственно, записали в истории болезни?
— Совершенно верно, диагноз так и звучит, как он и звучал на протяжении всех этих месяцев: нарушение углеводного обмена. Скрывать здесь нечего. Это действительно тяжелое метаболическое состояние. Это не острая химическая болезнь, как представляют некоторые сторонники пациента. Это метаболическое состояние, тяжелое метаболическое расстройство, возникшее, скорее всего, за несколько часов, может быть, даже суток до момента резкого ухудшения в воздухе, когда пациент *у нас культурный форум* в самолете.
Нам и предстояло бороться с этими тяжелыми метаболическими нарушениями, которые, в общем-то говоря, к концу *у нас культурный форум* в нашей клинике удалось по крайней мере стабилизировать и вывести на позитивную динамику.
Сразу скажу, острая химическая болезнь и метаболические заболевания — это разные патологические процессы, не имеющие ничего общего. Поэтому клинически химических болезней не было, равно как и не будет последствий химического агента. Метаболические изменения — да, они имели место быть. Мы вели борьбу с такими синдромами и, в общем-то, положительную динамику достигли уже к 40-42-му часу *у нас культурный форум* в нашей клинике.

— Ну а что все же стало причиной этого тяжелого метаболического нарушения, как вы сказали?
— Причин может быть несколько. Это и фактор алиментарный, то есть факторы питания и факторы возможного употребления алкогольных напитков. Это фактор несоблюдения диеты либо ведение каких-то диет. Основные причины, как правило, именно эти. Но то, что метаболические нарушения были, это подтверждено лабораторными тестами. Это подтверждено биохимическими тестами, которых мы провели восемь. Это 11 исследований кислотного основного состояния. Это 25 исследований уровня гликемии. Это инструментальные исследования, это, в общем-то, весь комплекс диагностики, который мы выполнили. Все подтверждено, все задокументировано, все обсуждено коллегиально, проведено восемь расширенных консилиумов с участием достаточно квалифицированных специалистов, главных специалистов, сотрудников Омского медицинского университета. Поэтому диагноз "отравление" снят, исключен. И в целом мы сошлись на диагнозе, который и звучит у нас основным: это "нарушение углеводного обмена", диагноз, который действительно есть.
— Но это все на фоне хронического панкреатита?
— Безусловно, безусловно. Поджелудочная железа, ее функция страдала, видно было и по тестам, которые мы проводили, то есть тот симптомокомплекс, который характеризует функцию поджелудочной железы, был смещен в сторону патологических изменений.

— От этого можно умереть?
— Конечно. Основная версия была — дисфункция поджелудочной железы у данного пациента, скорее всего, дисфункция спровоцировала резкие колебания сахара в крови, резкие, подчеркиваю, колебания, от очень низких значений до очень высоких, то есть от значений ниже трех ммоль/л до значений выше 20 ммоль/л. В таком диапазоне гликемический профиль — это очень опасное явление. Задача была в том, чтобы гликемический профиль вывести в диапазон нормальных значений. Мы этой задачи достигли уже через 12-14 часов с момента *у нас культурный форум*.
Первые 12 часов — да, был такой гликемический шторм, уровень сахара был высокий — от десяти до 20 — и он не поддавался коррекции инсулинотерапией.

— А можно сказать, что спасли Алексея от смерти?
— Безусловно. По течению болезни могу сказать, что самый кризис состояния у пациента отмечался в час ночи с 20 на 21 августа, когда уровень лактата в крови повысился до критически опасного. Он составлял 12. При норме до двух. Вот в этот период, наверное, организм человека переживал самые что ни на есть потрясения тяжелые. Когда срыв любых компенсаторных возможностей может привести к развитию синдрома полиорганной недостаточности.
То есть кризис был не в самолете, даже не при поступлении, кризис случился позже, примерно через 14 часов *у нас культурный форум* у нас, он купировался с часу ночи до девяти утра, то есть в течение семи-восьми часов была кризисная ситуация. В это время мы могли ожидать развития синдрома полиорганной недостаточности, который привел бы к гибели пациента в течение буквально суток *у нас культурный форум* однозначно.

— Как вы это предотвратили, что вы делали практически?
— Проводили интенсивную терапию, дробно вводили инсулин короткого действия, проводили адекватную нейровегетативную коррекцию, обеспечили нормальный сон, отсутствие возбуждения. Конечно, надо отметить, что человек молодой, резервы были, не было откровенных хронических, запущенных заболеваний. Но работа проводилась интенсивная — это ежечасный мониторинг всех функций и систем.
— Какого результата вам удалось добиться, как вы оцениваете динамику?
— К концу *у нас культурный форум* пациента в клинике, к 44-му часу, нам удалось стабилизировать уровень сахара в крови — 3,3-5,5, в этом диапазоне. Больше сахар резких колебаний не имел. У нас ушла ацетонемия, то есть внутренний ацетон прекратил продуцироваться. Это большой шаг, то есть закисление организма прекратилось. У нас ушел лактатацидоз, прекратилось повышенное образование молочной кислоты вследствие нарушения углеводного обмена. У нас началось энтеральное питание, которое пациент стал усваивать, а это положительный момент, то есть стали кормить специальными смесями для реанимационных пациентов. Началось усвоение глюкозы, вот что самое главное. В таких ситуациях, когда не усваивается глюкоза, высок риск летального исхода. Вот в этом, я считаю, и есть спасение, по сути, жизни в первые часы.

— Но он продолжал оставаться в коме?
— Да, в коме, но кома поверхностная. Есть кома глубокая, а есть кома поверхностная, то есть улучшение по сознанию. У реанимационного пациента это уже динамика. За 44 часа вывести кому на позитив, на улучшение, на изменение сознания в сторону плюса, а это очевидный плюс, стоит больших трудов. Это очень хороший показатель правильно назначенной терапии.
Мы не шли по стандарту лечения химической болезни, где совершенно другие технологии применяются. Мы шли по стандарту лечения метаболической комы, метаболических изменений, тяжелых, грубых и фатальных, если их не предотвратить. Поэтому мы и получили достаточно неплохой результат — и лабораторный, и клинический.
Кстати, добавлю здесь еще коматозное состояние. При поступлении кома оценивалась в пять баллов, а к моменту начала транспортировки в аэропорт она уже была девять баллов, то есть глубина комы уменьшилась. В принципе, при девяти баллах пациент уже может открыть глаза, такие элементы кратковременные, они уже появлялись.

— А пять баллов — это что? Как выглядит пациент и как он себя чувствует?
— Пять баллов — это пациент в коме без сознания, нет реакции на внешние раздражители, на голос, на прикосновения, на перемещения, на перекладывания, дыхание еще не страдает, но уже появляются признаки дыхательной недостаточности. Данная кома требует немедленного проведения реанимационного мероприятия, то есть перевода пациента на искусственную вентиляцию легких и начала интенсивной терапии, купирования того процесса, который мы подозреваем.
Да, мы подозревали отравление, мы смотрели весь спектр анализов, который может свидетельствовать о химическом воздействии, ведь не только химико-токсикологическое исследование говорит нам о токсикантах, но и реакция организма на токсиканты. Мы смотрели реакцию почек, печени и легких, тех органов, которые первыми реагируют на токсиканты. На протяжении всего времени *у нас культурный форум* ни один из маркеров этих органов не был изменен: ни почки, ни печень, ни легкие. Все было абсолютно чисто. Во-первых, органы работали, во-вторых, не было повреждений этих органов, что нехарактерно для химической болезни.

— То есть химическая болезнь — это как химическая травма, вы это имеете ввиду?
— Да! Совершенно верно, это термины идентичные. Просто химическая болезнь — это более такой нозологический подход. Травма — это химическая травма, она всегда химическая, травма — имеется в виду, что это внешнее воздействие, раз. Второе — это внешнее грубое воздействие достаточное на органы системы, и это воздействие, которое неминуемо должно привести к гибели живого, биологического объекта здесь и сейчас, и безвозвратно. Вот в чем травма.
— А в течение какого времени можно говорить об отравлении?
— Актуальность термина "отравление" и диагноза "отравление" действует в течение первых шести часов с момента случившегося процесса, где бы он ни был, этот процесс, — в самолете, в гостинице, в больнице. Но в первые шесть часов термин "отравление" актуален. Если мы отравление подтвердили, мы должны провести детоксикацию в формате ультрагемодиафильтрации. Ультрагемодиафильтрация — это реанимационное пособие, которое позволяет вывести токсиканты экстракорпорально, то есть не прибегая к естественным путям интоксикации, то есть печени и почек, то есть как бы диализ. Очистка крови через специальные мембраны.
— То есть мы выводим кровь за пределы тела, очищаем через аппарат и возвращаем ее очищенную?
— Совершенно верно, да, с использованием специальных буферных растворов, с поддержанием абсолютно всех жизненно важных функций. Это называется экстракорпоральная детоксикация.
— Вы это не проводили?
— Нет, не было показаний, не было органных нарушений. Из всех органов, который у нас был пострадавший, это была поджелудочная железа. Вот она давала маркеры болезни, то есть измененные анализы, которые свидетельствовали о поражении поджелудочной железы. Все остальное оставалось в пределах нормы. Вот поджелудочная железа и все, что с ней связано, — это лактоацидоз, это гипергликемия, это кетонемия, кетонурия, все, что вокруг и зависит от функций поджелудочной железы. Все было вокруг этого. Все остальные органы, системы были абсолютно нормальные и функционировали нормально. В случае химической болезни поджелудочная железа, как правило, не страдает или страдает, но вторично, через какие-то дни.

— Это в случае химической травмы?
— В случае химической травмы страдают пять систем — это почечная система, печеночная, это легкие, сердце и головной мозг. Почему вышло ошибочное предположение об отравлении? Уцепились только за один симптомокомплекс — это потеря сознания. Но причин для потери сознания, угнетения сознания, коматозного состояния бывает порядка тысячи, начиная от инфекционных заболеваний, заканчивая банальными травмами, ушибами головного мозга, инсультами и так далее. И отравлениями в том числе, кстати.
— Ну а все-таки кто-то говорит, что, может быть, как-то не сразу, а где-то позже подсыпали что-то либо дозированно, чтобы специально так произошло, чтобы это не было заметно…
— Это после нашей клиники или до?
— Ну вот в вашей клинике этого не было, правильно?
— Нет, нет! Это исключено! Это исключено по той простой причине, что работала бригада, это основная бригада, это были наши специалисты. Были три специалиста из московских институтов. В общем-то все, других специалистов, которые занимались пациентом, не было. Палата была отдельная, это был такой боксированный вариант от посторонних каких-то глаз, от прохода людей, от прохода каких-то специалистов или посторонних лиц, любопытных. Даже сотрудники больницы работали только те, которые являются должностными лицами этого отделения. Никто из посторонних людей не приходил, ничего не приносил, не участвовал в процессе. Все это было достаточно закрыто. Режим отделения токсикологического центра подразумевает под собой закрытый режим, пациент *у нас культурный форум* в химически безопасном объекте, никаких воздействий со стороны, по крайней мере, в нашей клинике, внешних воздействий, связанных с химикатами, с пищевыми продуктами или еще с чем-то, не было. За это я отвечаю, потому что видел сам лично и руководил этим процессом.
— Как ведет себя яд в организме человека, какую он дает клиническую картину тогда, отличную от той, которую мы наблюдали, и в чем может быть совпадение?
— Когда мы говорим о химической болезни, мы обязательно должны знать два сопровождающих процесса. Это токсикокинетика и токсикодинамика, проще говоря, токсикокинетика — это судьба яда в организме, любого яда, неважно какого, он обязательно оставляет свои следы, его прохождение бесследным остаться не может. Прежде всего он оставит свои следы на органах детоксикации — печень, почки, легкие в первую очередь, первые полчаса-час-два.