Люблю пешком идти к тебе, но если опаздываю, сажусь в трамвай. Вот и сейчас. У Музкомедии в трамвай зашли три старухи с гвоздиками — наши люди. Да, дед, зачастую, только старухи тут наши люди, тебе б не понравились. Они поздравили пассажиров с Днем советской армии. Но тут какая-то кликуша с кравчучкой (а-а-а, ты ж не знаешь, что такое кравчучка) стала ругать их «коммунистическими подстилками» и кричать «Слава Украине!». А старухи подкованные — они спросили: «Это тебя по новому закону из сумасшедшего дома выпустили? Что, уже?».

Но на самом деле, дед, уже неважно, выпустят кого-то из дурки или нет — давным-давно принят закон, по которому психи лечатся по желанию и за деньги. Я знаю, что ты «оттуда» не веришь. Тогда вот представь свое политбюро и подели: половина буйных психов, половина латентных. И так тридцать лет.

Да не шучу я, дед! Не смешно мне. Мне страшно. Я вышла из трамвая и жду подружку. Рядом топчется наряд полиции — дед, полиции! Они косятся на меня. Но на меня все косятся, заметная я получилась — ты был прав. Только в оккупации омерзительно, когда на тебя смотрят полицаи!

Вокруг аттракционы, карусели… Ты помнишь, сколько времени мы провели тут с тобою в детстве! Думаешь, на праздники я с малым сюда хожу? Нет, дед. По пятам все равно будут плестись фашисты, снимать нас с твоим правнуком и бормотать «Ось сэпаратысты».

«Ось» — этого слова ты не понимаешь — ты же даже от украинского меня в школе освобождал, а «сэпараратысты», дед, это не баскские — это мы с малым! Опять не веришь…

Да, вот на этом самом месте, где ты пытался запихнуть меня в электрическую машинку, а я боялась и орала. И вот мы идем к памятнику Неизвестному матросу — это как к тебе, дед. Мы видим, что людей мало. Мы видим знакомые лица наших. Два деда стоят… Ты бы такого же возраста был сейчас, наверное. Они такие же слова говорят, как в детстве на скучных официальных движухах. И жалко прямо… Они с палочками. Есть, дед, наши, есть. Но мало.

И еще я циничная, дед, уже не удивляюсь, а подружка добрая и открытая, и она мне все время говорит тихо: «А где внуки этих стариков, где правнуки?». И я, дед, не знаю. Не знаю, что ответить ни ей, ни себе, ни тебе. Ведь мы сделали все, что могли когда-то, а теперь не знаю.

На группку наших орут молодые фашисты — и матюками, и славят Бандеру, а в местных новостях это называется «Активисты проследили, чтобы на митинге не нарушался закон о декоммунизации».

Ты бы их узколобыми пэтэушниками назвал. Поверь, дед, это очень мягко по теперешним временам… А подружка опять шепчет на ухо: «Ну где же внуки этих стариков, ну почему их никто не защитит?».
Дед, ну ты же уже, наверное, встретился там со своим любимым Кастро? Ну пусть хоть он подскажет, что нужно делать, а ты потом приснись мне и расскажи, а?
И еще, дед, знаешь, я допишу сейчас эту заметку, а в комментариях под ней меня или «украинским отребьем», которое «слилось» и «не встало» назовут, или, как москалю, предложат убираться в Россию. Понимаешь, дед? А ведь тут твоя могила. Твоя, советского офицера, русского до мозга костей мужика, которого бабушка «уральским пельменем» в шутку ругала…
Поэтому я всегда буду приходить к тебе, дед — не «сольюсь», не уеду и не брошу. Даже если останусь одна.